Braille_Teeth (braille_teeth) wrote,
Braille_Teeth
braille_teeth

Categories:

"Способно ли искусство изменить человека фундаментально?" Последнее интервью Марка Захарова

Журнал "Огонёк" публикует выдержки из последнего интервью с народным артистом СССР, художественным руководителем Московского театра имени Ленинского комсомола («Ленком») Марком Захаровым (1933-2019). Подготовил Андрей Архангельский.



Андрей Архангельский: "Последняя беседа с Марком Захаровым в «Огоньке» произошла почти случайно — в последние годы он редко соглашался на интервью. В таких случаях принято писать — «для нашего издания он сделал исключение»,— однако в жизни все прозаичнее. Накануне в «Огоньке» вышла рецензия на спектакль «Ленкома» «День опричника» — прямо скажем, нелестная. Представить, что режиссер, да еще знаменитый, лично позвонит автору рецензии, тем более критической… Обычная позиция большинства режиссеров сегодня — «я не читаю рецензий», «в интернете столько мусора» и так далее. В общем, это почти невозможно. Но Марк Захаров был уникальным человеком — даже в этом смысле. Он лично читал рецензии, уважал критиков и мгновенно откликался. «А вот вы там ошиблись, в начале…» — раздался вскоре в трубке его неповторимый голос. Автор этих строк воспользовался уникальной возможностью и предложил мастеру сделать большую беседу. Так появилось это интервью — последнее, к сожалению".


О начале

Я начинал в студенческой среде Станкоинструментального института, где был драмкружок. Студенты ведь очень взрывоопасный народ, юношеский максимализм! И вот я там примерно понял, что Брехт... очень студенческий драматург. И вот я оттуда, из Брехта, почерпнул запас юношеского максимализма, желания не бояться, идти ва-банк.
Я помню заседание парткома МГУ, который принимал мой студенческий спектакль «Дракон». Защищать меня тогда пришли Салынский, Плучек, Ефремов, Назым Хикмет.

И режиссер Юткевич мне помог понять, что такое режиссерские изыски и даже хитрая режиссерская демагогия, с помощью которых можно поставить в тупик партийное руководство. Когда к «Дракону» стал придираться товарищ Ягодкин, тогда ведущий партийный деятель МГУ, Юткевич, вдруг сказал: «Ну что вы, это ведь сказка! А если мы будем любую сказку подвергать политическому анализу, тогда придется запретить и Красную Шапочку за то, что у нее шапочка красного цвета...» И этой репликой как-то сбил напряженное дыхание у цензоров. Я потом попытался в дальнейшем этим пользоваться. Мы же все вышли из таких лет, страшноватых... система была изощренная — как в кино, так и в театре. Но в отличие от провинции, где все зависит от одного человека, в Москве было много начальства. В этом было спасение: можно было лавировать и даже ссорить их между собой.

О цензуре и уловках

Меня пригласили ставить «Разгром» по Фадееву в театре имени Маяковского. И вот к нам пришла дама из горкома на спектакль. И вот она видит, что партизанским отрядом в спектакле руководит некто по фамилии Левинсон... Так и в книжке, разумеется, но тут фамилия со сцены звучит — Левинсон! И потом еще и разгром красных. И подозрительного Левинсона играет какой-то Джигарханян... В общем, эта партийная дама почти нас запретила. Но вдова Фадеева позвонила по вертушке Суслову (Михаил Суслов, главный советский идеолог.— «О») и пригласила его на спектакль. Он пришел в галошах, что меня очень развеселило. Я не понимал, что решается моя судьба. Он сидел в ложе. И все засекли, что в конце спектакля он достал платочек, вытер слезу и зааплодировал. И вот через два дня в «Правде» появилась статья о «большой идейно-художественной удаче молодого режиссера на сцене театра Маяковского». Одни люди могут похвалиться — у меня такой вот друг, а у меня такой... А моим «другом» стал сам Суслов, главный партийный идеолог...

О «Ленкоме»

Мне — с точки зрения прагматической — повезло. Потому что я был назначен в театр (1973 год.— «О»), в который перестали приходить серьезные зрители, театр не пользовался успехом. И когда мне удалось подтянуть Григория Горина, Людмилу Петрушевскую в качестве драматургов, когда появились такие спектакли, как «Три девушки в голубом», «Поминальная молитва», в «Ленкоме» снова возник такой специфический оазис, который привлекал настоящего зрителя… Сейчас это звучит странно — театр имени Ленинского комсомола. Но тогда были и театр транспорта, и театр Моссовета — это все было в русле моды...

Но за всем этим стоит такая сложная игра: внешне люди вроде бы соблюдали протокол, следовали официальной форме, но наполняли ее совершенно иной глубиной, словно бы повинуясь какому-то культурному инстинкту. В те годы от меня очень требовали специализации, как сказали бы сегодня. «Вот у вас репертуар в целом — хорошо... А что конкретно будет для молодежи? Что для колхозников? Что для рабочего класса?» Вот это совершенно убивало. Я такому подходу сопротивлялся как мог. И в душе я ориентировался — нескромно — на Пушкина. Вот он, говорил я себе, для кого стихи писал? Все-таки не для неграмотных крепостных, задавленных непомерным оброком. Он писал для тех людей, которые его понимали, для близкого круга, для друзей или людей примерно думающих, существующих одинаково и обладающих тем же мировоззрением.

О семенах добра

Способно ли искусство изменить человека фундаментально? Думаю, что нет. Ну вот Чикатило вполне можно представить зрителем нашего театра. Он мог бы и аплодировать в конце спектакля, и даже комплименты какие-то говорить... Во взрослом возрасте вряд ли искусство может изменить человека. Повлиять могут разве что первые, ранние, детские впечатления... Они способны забрасывать семена добра в наш мозг. В семилетнем возрасте меня бабушка повела во МХАТ на «Синюю птицу». И вот от «Синей птицы» какие-то зернышки таинства, какого-то волшебства, с которым связано театральное искусство, они остались у меня. И, я думаю, неважно, чем человек после этого будет заниматься, необязательно даже вот это послевкусие театральное... Тут другое! На другом уровне работает. Это как после музыки, то же самое — люди выходят из консерватории, и что-то остается в сознании. В подсознании, точнее. Что-то очень важное, что может повлиять на будущие размышления и поступки.

О надежде

Мой фильм «Убить дракона» не показывали по телевизору очень давно. Некоторое время назад мне сообщили, что КПРФ устроила специальный просмотр этого фильма для своих членов. В качестве примера — мол, молодым коммунистам нужно учиться на прошлых ошибках. Которые осветил своим прекрасным юмором Шварц, а потом Горин. Чтобы что-то для себя понять, в нынешней жизни. Мы с Гориным когда эту пьесу читали, то понимали, что Шварц, как и мы, не знал ответа — есть ли у истории какая-то закономерность, развивается ли общество обязательно от худшего к лучшему. Но вот молодое поколение, ребятишки в конце фильма, в зимнем пейзаже — они бегают и видят это чучело дракона, и вот, может, это поколение и решит те проклятые вопросы, с которыми не справилось наше поколение.

О долгожительстве театра

Активная фаза жизни театра составляет не более 20 лет — это расхожее представление внутри нашей среды. Эфрос вообще говорил, что театр живет два года. Я с этим не согласен. Все-таки жизнь человеческая и жизнь театра несопоставимы. Театр может жить волнами: спады-подъемы, спады-подъемы. Иногда творческий спад в театре принимают за его финал, а на самом деле в сложном театральном организме происходит перегруппировка сил, накапливается новая энергия, появляются новые люди, и рождаются новые сценические сочинения, украшающие нашу театральную культуру.
источник


Tags: культура, общество, россия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo braille_teeth november 19, 2004 08:32 15
Buy for 30 tokens
Once I have decided to leave something till tomorow I fancy I'm a part of a funny story. We'll give it a title: "Why r u late" Well, the matter stood like this... Teacher: Why r u late, Brittany I'm: Because of a sign down the road Teacher: What does a sign have to do with u…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments