Braille_Teeth (braille_teeth) wrote,
Braille_Teeth
braille_teeth

Уличная жизнь: стать частью города

В свое время я посетил и покопался в каждом из ста районов, из которых состоит этот город, и под словом «город» я понимаю весь город – Манхэттен, Бруклин, Бронкс, Куинс и Ричмонд. В одних районах я бывал раз или два, но в другие я наведывался снова и снова, иногда по вполне понятным мне причинам, иногда по смутно понятным, а, порой, и вовсе по непонятным причинам. Я привязался к определенным улицам и к определенным районам определенных улиц и к определенным зданиям в определенных районах на определенных улицах.


Митчелл перед рестораном Sloppy Louie на Саут-Стрит в середине 1950-ых. Он написал очерк о ресторане и его владельце Луисе Морино в 1952 году. Фото: Тереза Митчелл

В любой момент я могу закрыть глаза и представить в подробных деталях, что происходит на этих улицах – знакомых и не очень – от одного конца города до другого. В верхней части Вебстер-Авеню, в Бронксе, например. Этот район славится своей историей, как место сбора представителей преступного мира, которых уже убили.

Я хожу туда время от времени, потому что иногда я нахожу сорняк, дикий цветок, мох или папоротник, которые я раньше не видел. Они растут вдоль зданий или в трещинах на тротуаре. Я хожу туда, потому что оттуда открываются отличные виды на реку Бронкс, Центральный парк и железнодорожные пути Нью-Хейвен на одной стороне и на кладбище Вудлоун на другой стороне. Я хожу на Норт-Мур-Стрит в Нижнем Вест-Сайде Манхэттена, на которой стояли склады специй и дробилки для специй, и на которой осталось достаточно специй, чтобы считать эту улицу самой ароматной в городе (в хорошую погоду она соблазнительно ароматна; в ветреную погоду, особенно если тепло и влажно, эти ароматы опьяняют). Я хожу на Бирмингем-Стрит, которая представляет собой туннелеподобный переулок, тянущийся один квартал вдоль Манхэттена в конце Манхэттенского моста. Местные босяки, которых психиатры из Беллвью называют пьяницами-одиночками, используют это место, чтобы посидеть в относительном одиночестве, выпить и поспать; а наркодилеры и наркоманы используют это место, чтобы пообщаться; а старожилы района используют его как короткий путь между Генри-Стрит и улицами на юге. Я хожу на Эммонс-Авеню – главную улицу Шипсхед-Бей в Бруклине, на одной стороне которой стоят лодки и рыбацкие суда. Я хожу на Бич 116-ю Улицу, которая хоть и состоит из двух домов в длину, является главной улицей Рокавей-парк в Куинсе, и с одного конца которой открывается вид на океан, а с другого конца – вид на бухту Джамейка. Я хожу на Блумингдейл-Роуд – главную улицу тихого старого поселения негров под названием Санди-Граунд в сельской части Статен-Айленд, самой южной части города.

Но что я особенно люблю делать, так это бесцельно бродить по городу. Я люблю гулять по улицам днем и ночью. Это не просто любовь – это помрачение. Например, время от времени около девяти утра я выхожу из метро и направляюсь к офисному зданию в центре Манхэттена, в котором я работаю. Но по пути к нему что-то во мне меняется – я как будто теряю чувство ответственности – и когда дохожу до входа в здание, то прохожу мимо, как будто я его раньше никогда не видел. Я продолжаю идти, иногда всего пару часов, иногда до полудня. Зачастую я ухожу далеко от центра Манхэттена – может, до самого рынка в Бронксе, может, даже до полуразвалившегося сахарного дока на набережной Бруклина, может, до заросшего сорняками старого кладбища в Куинсе. Я легко придумываю оправдания своему поведению (у меня немалый опыт оправдывания перед самим собой). Головная боль – хорошее оправдание, необычайно пасмурный и серый день – такое же хорошее оправдание, как необычайно солнечный весенний денек. Или, может, мне в голову пришла какая-то ужасная, нервирующая или унизительная мысль, которая посетила меня ночью и не устает возвращаться вновь и вновь – например, мысль о скоротечности времени, или о пожилом возрасте, или о смерти в общем, или о смерти в частности, или о вероятности (и эта мысль пугает меня больше, чем вероятность ядерной войны) того, что после смерти многие из нас на самом деле могут узнать, что вечное и нескончаемое пламя ада все-таки существует.

Еще я люблю сесть в случайный вагон метро, покататься в нем немного, затем подняться на улицу и сесть в первый попавшийся автобус. Сесть сзади у окна, ездить и смотреть на людей и мелькающие мимо здания. Нет места лучше, чтобы посмотреть на простой, обычный город – не на высокомерный, знатный серебряный вертикальный город, а на раскинувшийся перед глазами грязно-серый, грязно-коричневый, грязно-красный, грязно-розовый горизонтальный город. На запутанный и знойный город, на старый, грязный, предательский и готовый к сносу город. Я частенько катаюсь по Нью-Йорку на автобусах, выхожу на остановках, пересаживаюсь на другой маршрут, размышляя, где это я оказался. За один день я мог прокатиться на 10, 15 или даже 20 разных автобусах.

С тех пор, как я сюда приехал, я не перестаю изумляться украшениям на старых зданиях города. Меня поражает их разнообразие и повсеместность, их всеобъемлющая повсеместность, их почти комическая повсеместность. На тысячах зданий, практически на каждом, иногда в самых неожиданных и непредвиденных местах. Иногда это почти невидимые слои краски, собиравшиеся годами, иногда краска потрескалась, облупилась, поменяла цвет, но она есть. Кто ищет, тот всегда найдет. Я никогда не устану смотреть из окна автобуса на каменных орлов, каменных сов, каменных дельфинов, каменных львов, каменных быков, каменных баранов, каменные урны, каменные кисточки, каменные лавровые венки, каменные ракушки; на чугунные звезды, чугунные розетты, чугунные медальоны, чугунные листья, прикрепленные к капителям чугунных коринфских колонн, гирлянды чугунных цветов, чугунные фрукты и цинковые опоры в форме дубовых листьев, подпирающие цинковые карнизы особняков; на прибоины мансардных окон обветшавших старых домов с мансардами; на терракотовых купидонов, нимф, сатиров, сивилл, сфинксов, Атласов, Диан, Медуз в арках над дверьми и окнами многоквартирных домов.

Среди всех этих украшений есть невероятно глупые, но эти глупые вещи продержались сотни лет, может, даже больше, в самом грязном и испорченном воздухе в мире. Это все равно, что тысяча лет в оливковой роще в Греции. В них есть что-то победное – они победили время, мороз, жару, влажность, ветер, дождь, резкие колебания температуры, ржавчину, голубиный помет, дым и сажу, серную кислоту, не говоря уже о постоянном раскручивании гвоздей, ослаблении дерева, трещинах в камне и вибрации, которая долетает сюда от автомобилей внизу. Более того, они победили заметные изменения в архитектурных стилях. Я уважаю их. Для меня это священные предметы. Пример капризного искусства плотничных работ, кирпичной кладки, каменной кладки, ковки, жестяной ковки или укладки плитки на фасаде здания, которое создавали давным-давно какие-то неизвестные рабочие. Это поднимает мне настроение на несколько часов.

Периодически я вижу старое здание, которое меня притягивает – почти физически. Я выхожу из автобуса на следующей остановке и рассматриваю его ближе. Я стою, смотрю на него и пытаюсь понять, почему оно меня привлекает. Если это общественное или коммерческое здание, если оно открыто и если мне разрешено войти, я вхожу и гуляю внутри. Меня особенно привлекают старые церкви, особенно те, что пережили метаморфозы – методистская церковь в стиле классического возрождения, которая стала украинской церковью в византийском стиле, ее белую деревянную колокольню заменил медный купол в форме луковицы. Или синагога в мавританском стиле, которая превратилась в греческую православную церковь. Или голландская церковь, ставшая синагогой. Меня также привлекают старые здания, которые больше не используются по назначению, и которые превратили в церкви.


Под бруклинской стороной Бруклинского морста; внизу – Пайн-Стрит; Нижний Манхэттен, вид из Бруклина. По часовой стрелке, начиная с верхнего левого: Эрих Хартманн / Magnum; Леонард Фрид / Magnum; Анри Картье-Брессон / Magnum

В районе Бруклина Уильямсберг есть два таких здания недалеко друг от друга. Несколько раз в год я прихожу сюда и любуюсь ими, и сам не могу понять, почему. Одно находится на Саут 5-ая Плейс, в самом сердце Уильямбсерга. Это сооружение, истинное сооружение, красивое, в неороманском стиле, белое с добавлением терракотового. Оно не очень старое – его возвели во время подъема архитектурного величия в Бруклине в начале 1900-ых. Оно стоит на углу, все его стороны, даже задняя, выходящая в переулок, облицованы терракотовым камнем. Вокруг крыши – терракотовая балюстрада. На крыше – терракотовая труба, а также роскошный терракотовый купол. На фасаде, который выходит на старую площадь – Вашингтон Плаза – который медленно, но верно превратили в шумный, грязный, вонючий автовокзал, находится терракотовая галерея, поддерживаемая четырьмя отполированными гранитными колоннами. А с четвертой стороны, которая выходит на Вильямсбургский мост, есть терракотовые ворота, также поддерживаемые четырьмя отполированными гранитными колоннами. Здание задумывалось, как банк, но банком оно было всего несколько лет, потом немного пустовало и превратилось в голубятню – самую величайшую голубятню Бруклина. Потом за него взялись городские власти, вычистили его и стали использовать, как здание мирового суда. Потом оно снова пустовало и, наконец, превратилось в церковь. Точнее, в собор – Собор Святой Троицы украинской православной церкви в изгнании. На вершине купола возвели русский православный крест – крест с третьей косой перекладиной внизу. Этот крест навевает славянскую атмосферу на всю Саут 5-ую Плейс. На закате летом он превращает этот район в подобие тихого квартала Санкт-Петербурга, в котором Раскольников убил старуху.

Второе здание стоит в нескольких домах – на Пауэрс-Стрит. Оно намного проще. Двухэтажное здание с покатой крышей, высокими деревянными дверями и высокими окнами из цветного стекла. Если не считать одной пристройки, оно сильно напоминает мэрию Новой Англии. Его построили в 1885 году, и долгие годы это было общественным зданием. На первом этаже был Демократический клуб 13-го района, на втором – зал, который сдавали в аренду для танцев, вечеринок, свадеб и различных собраний. В начале 30-ых гг. мусульмане со всего города собрались и купили здание, превратив его в мечеть. Единственным внешним признаком мечети служит минарет, сооруженный на крыше. Это лишь макет минарета. Ни один муэдзин никогда не поднимался на него и не призывал к молитве; это чисто символическое сооружение. Это деревянный минарет, восьмиугольный, со ставнями, и он держится на железном пруте с деревянным полумесяцем на конце, выкрашенным в золотой цвет. Перед зданием, в маленьком, узком дворике, находится табличка, на которой строки на арабском перемежаются со строками на английском. Строки на английском гласят: «Господь – повелитель всего. Мусульманская мечеть. Нет другого Господа, чем Господь. Мухаммед – посланник Божий». Местные мусульмане - русские, приехавшие сюда из нескольких частей России, Польши и Литвы. Некоторые из них татары. Между собой они говорят на русском, но на службах они используют арабский. Жители района называют их турками. Так же, как православный крест создает славянскую атмосферу на Саут 5-ая Плейс, так и золотой полумесяц на минарете этой мечети создает исламскую атмосферу – атмосферу Багдада – над заводами и деревянными домами Пауэрс-Стрит. Однажды весной несколько лет назад во время Великого Поста, я ехал на автобусе по Дриггс-Авеню через Уильямсберг и вспомнил, что именно в этом году католический и православный Пост, а также Рамадан совпали. Я выскочил из автобуса, прошел пару кварталов и посмотрел на собор Святой Троицы. Там, как я и надеялся, проходила служба. Я вошел и послушал ее. Потом я пошел к мечети на Пауэрс-Стрит. Как я и надеялся, там проходила служба в честь Рамадана. Я снял обувь и вошел туда.


Свадьба в церкви в Маленькой Италии; дневное меню в ресторане «Пионер». Слева: Леонард Фрид / Magnum. Справа: Тереза Митчелл

Я часто хожу на службы в церквях, которые меня притягивают. Я не католик, но так уж получилось, что чаще всего я посещаю службы именно в католических церквях. Несколько лет назад я читал книгу об истории архитектуры и любил ходить в собор святого Патрика, когда мне выпадала такая возможность. Я любил выискивать в ней архитектурные детали или просто изучать ее. Однажды, бродя по собору, я подошел к воротам в задней части здания. К одним из тех ворот, которые обычно бывают у мраморных лестниц, что ведут в ризницы и к гробницам архиепископов Нью-Йорка. Я наклонился над бархатной веревкой, которая была натянута между воротами, и засунул голову в святыню. Я посмотрел наверх, пытаясь хоть раз в жизни увидеть красные шапочки кардиналов МакКлоски, Фарли и Хейса, которые свисали с потолка на высоте около 20 метров над их могилами. И они будут висеть там, пока не раскрошатся на мелкие кусочки. (Это было до того, как умер кардинал Спеллман; сейчас там уже четыре шапочки. И это было задолго до того, как интерьер собора почистили). Я рассматривал шапочки – три красных кружочка в полутьме. Я уже собирался высунуть голову из проема, как пожилой ирландский священник, который в тот момент говорил с одной из уборщиц собора, которая на коленях оттирала мраморную лестницу, заметил меня, подошел и убрал бархатную веревку, приглашая меня внутрь. Я вошел внутрь и взглянул на шапочки еще раз, а потом задал священнику несколько вопросов об архитектуре собора. К тому времени мои знания о католической церкви в общем и о службах в частности были поверхностны, и священник довольно быстро это почувствовал. Он немного пообщался со мной и откланялся, но прежде чем уйти, довольно резко заметил, что, по его мнению, невозможно понять церковную архитектуру, не поняв сначала мессу. «В конце концов, - сказал он, - насколько мне известно, как священнику, церковь – это просто четыре стены, пол и крыша, в которых проходит месса. Не обращайте внимания на азы архитектуры». Я слышал логику в его замечаниях и принял их близко к сердцу. Позже в тот же день я вернулся в собор святого Патрика и посетил службу в 5:30. Эта церемония заинтересовала меня практически с самых первых минут.

Через несколько дней я отправился на другую службу в соборе святого Патрика. Через несколько дней я пошел еще на одну. Вскоре мое чрезмерное любопытство начало брать верх, и я семь воскресений подряд ходил на службы. А потом я посещал службы в самых представительских восточно-католических церквях – римского, сирийского, византийского и армянского чинов. Потом я посетил службу в нескольких православных церквях, в греческих православных церквях, русских православных церквях, русинских православных церквях, украинских православных церквях, албанских православных церквях, болгарских православных церквях, сербских православных церквях, румынских православных церквях. Потом я отправился на службу в двух так называемых старокатолических церквях – одну я нашел в польском районе Манхэттена, а вторую – в польском районе Бруклина. Глядя на священников и посетителей церквей и знакомясь с неизменными и изменчивыми частями различных служб в этих церквях, я начал вспоминать забытые наблюдения о службах, которые я раньше находил в книгах по археологии и антропологии. Меня начала преследовать одна мысль, скорее, даже воспоминание или ощущение. Я начал ощущать во время службы прямую связь со своими предками из Англии и Шотландии до-реформационной эпохи, и с другими предками, которые жили еще раньше – в лесах и пещерах Европы. Так сказать, месса связала меня с этими предками, какими бы призрачными и гипотетическими они ни были. Мне это очень понравилось. Я как будто нашел скважину, через которую я мог заглянуть в собственное сознание, крошечную трещину в стене, через которую я пытался посмотреть всю свою взрослую жизнь. И я начал уважать мессу, уважать так, что это имело мало отношения к тому, что я чувствую к организованной религии.

Конечно, со временем я понял, что многие службы довольно скучные, но некоторые из них – те, что проводят священники в некоторых церквях перед некоторыми прихожанами – очищают тебя больше, чем некоторые театры. По крайней мере, так казалось мне. Я вспоминаю зрелищные службы, такие как рождественская месса в соборе святого Патрика, или совместная служба в соборе святого Иакова или одной из других крупных ирландских церквей в Бруклине в годовщину смерти церковных сановников. Я также вспоминаю заупокойную мессу («пожилой женщины, - сказал священник позже, - матери, бабушки, сестры, тети, тещи, невестки, вдовы, владелицы небольшого магазина, диабетика и артритика»), на которую я однажды попал случайно в небольшой испанской церквушки на Ист 101-ая Стрит, в Испанском Гарлеме. Где-то в середине служба вдруг стала очень величественной и грустной. Я также побывал на странно радостной службе в вербное воскресенье в итальянской церквушке на Бакстер-Стрит, в Нижнем Ист-Сайде; и на рутинной, но очень энергичной литургии в воскресное утро в соборе Преображения – в пятикупольной русской православной церкви на углу Норд-12-ая-Стрит и Дриггс-Авеню, в районе Бруклина Гринпойнт.

Я не являюсь прихожанином епископальной церкви, но иногда хожу в епископальную церковь. Особенно я люблю ходить на причастие в одну из прекрасных старых епископальных церквушек в центре финансового района или чуть дальше, в Гринвич-Виллидж, или на его окраинах – в церковь Троицы, святого Павла или святого Марка. И особенно я люблю ходить в одну из этих церквей в солнечное воскресное утро в середине лета, когда на улицах района практически безлюдно, вокруг все безмятежно и умиротворенно; повсюду летает куда больше птиц, чем в будни, витражные окна сверкают, двери открыты, окна на нижних этажах приоткрыты, где-то гудит вентилятор; молитвенники и сборники гимнов открыты в теплом воздухе и источают кислый аромат старых книг, которыми часто пользуются; и на службе присутствует не очень много людей, среди которых обязательно старушки, буквально источающие вокруг себя атмосферу старого Нью-Йорка.

Как я уже сказал, меня сильно притягивают старые церквушки. Меня также притягивают старые отели. Меня также притягивают старые рестораны, старые салоны, старые многоквартирные дома, старые полицейские участки, старые здания суда, старые газетные типографии, старые банки и старые небоскребы. Меня также сильно притягивают старые пирсы, старые пристани и набережные вообще. Меня также сильно притягивают старые рынки, особенно рыбный рынок Фултон. Меня также сильно притягивают десятки старых зданий, большинство из них – в нижней части Бродвея, на 5-ой или 6-ой Авеню. Когда-то эти здания были универмагом, затем они стали жилыми зданиями с верхними этажами, отведенными для торговли, или складами. Магазины в этих зданиях хоть и были некогда известными и уважаемыми, сейчас давным-давно забыты, закрылись или переехали в новые здания.

Меня также сильно притягивают определенные типы мест, в которые простых людей обычно не пускают, и на которых висят таблички вроде «только для сотрудников». Например, строящиеся здания и стройплощадки или, наоборот, здания, предназначенные для сноса. Я знаю кое-кого в сфере строительства и кое-кого в сфере сноса; я знаю кое-кого в сфере торговли недвижимостью; у меня есть друзья в мэрии и в нескольких городских управлениях, включая полицейский департамент и департамент зданий; я знаком с адвокатами нескольких нью-йоркских особняков; и в течение нескольких лет, с помощью этих людей я мог посещать все эти места, куда обычно не пускают. Я был в сотнях зданий самых разных типов на стадии их сноса (обожаю подниматься по строительным лесам). Я был в десятках небоскребов, пока они строились. Я был на дюжине мостов, пока они строились. Я был в трех тоннелях, пока они строились, - в тоннелях Куинс-Мидтаун, в тоннеле Линкольна и в тоннеле Бруклин-Бэттери. Я смотрел, как землекопы продирались через русло реки сантиметр за сантиметром. Меня также сильно притягивают определенные типы подземных мест и определенные типы башен. Я был в катакомбах под церковью Троицы; я был в катакомбах Федерального резервного банка; я был в лабиринте старых подземных складов с красными кирпичными арками под манхэттенским окончанием Бруклинского моста, которые все еще воняют плесенью, но иногда пахнут некоторыми продуктами, которые в них хранили – вином из бочек, шкурами и кожей и рыбой, которую хранили здесь для перепродажи на рынке Фултон, что неподалеку. Я был под куполом городской ратуши; я был в башне муниципального здания; я был под куполом старого главного полицейского управления города; я был на обоих шпицах собора святого Патрика; я взбирался по крутой лестнице внутри руки Статуи Свободы и выходил (правда, всего на несколько секунд) на маленький балкончик, что идет вокруг факела. Я был на чердаках и крышах десятков старых, заколоченных и приговоренных к сносу зданий по всему городу.

А теперь, что я хотел сказать.

Из-за всего этого и из-за всех других интересных вещей, о которых я расскажу позже, я начал чувствовать себя как дома в Нью-Йорке. Я здесь не родился, я не коренной житель, но вполне мог бы им стать. Здесь мое место. Однако несколько лет назад я начал замечать, будто Нью-Йорк прошел мимо меня, и я уже не принадлежу ему. После этого мне уже начинает казаться, что это и вовсе никогда не было моим местом. И от этого особенно больно. Поначалу эти чувства были смутными и порывистыми, но постепенно они становятся все более четкими и частыми. С тех пор, как я приехал в Нью-Йорк, я периодически возвращался в Северную Каролину раз-два в год. А теперь я начал возвращаться туда чаще и оставаться там дольше. Однажды, пробыв в Северной Каролине полтора месяца, я твердо решил остаться там насовсем, но потом меня начало одолевать чувство, что и Северная Каролина обогнала меня, и что мне здесь тоже не место. Я вдруг начал чувствовать себя не дома, где бы я ни оказывался. Будучи в Нью-Йорке, я скучал по Северной Каролине; будучи в Северной Каролине, я часто скучал по Нью-Йорку. А потом, одни субботним днем, когда я прогуливался по развалинам рынка Вашингтон, во мне что-то произошло, и это что-то шаг за шагом вывело меня из депрессии. Во мне что-то изменилось. И именно об этом я хочу рассказать.

Джозеф Митчел

p.s.

Джозеф Митчелл работал в журнале The New Yorker с 1938 года до самой смерти в 1996 году. Он родился в 1908 году в состоятельной семье хлопководов и табаководов из Северной Каролины и приехал в Нью-Йорк в 21 год, чтобы стать писателем. Прибыв в город как раз в начале эпохи Великой депрессии, он последовал совету одного из своих первых редакторов Herald Tribune: прогуляйся по городу; познакомься с каждым переулком, с каждым персонажем. Он делал это страстно всю оставшуюся жизнь. Он писал о работе сталелитейщиков из племени могавков, которые возвели многочисленные небоскребы на Манхэттене; он писал о Old Ale House МакСорли – самой почитаемой таверне в городе; он писал о Джордже Хантере – хранителе ветхого афроамериканского кладбища на Статен-Айленд; он писал о леди Ольге – бородатой женщине из цирка. Выше была приведена первая глава запланированных мемуаров, которые Митчелл начал писать в конце 1960-ых – начале 1970-ых, но, как и со всеми его работами после 1964 года, так и не закончил.


Оригинал взят у newyorker_ru в Уличная жизнь: стать частью города

Tags: о том о сём
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo braille_teeth november 19, 2004 08:32 14
Buy for 30 tokens
Once I have decided to leave something till tomorow I fancy I'm a part of a funny story. We'll give it a title: "Why r u late" Well, the matter stood like this... Teacher: Why r u late, Brittany I'm: Because of a sign down the road Teacher: What does a sign have to do with u…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments